Владимир Маяковский
СТИХИ И О СТИХАХ    
Стихотворения 1912 г.
Ночь
Порт
Утро
Стихотворения 1913 г.
А вы могли бы?
Адище города
В авто
Вывескам
За женщиной
Из улицы в улицу
Исчерпывающая картина весны
Кое-что про Петербург
Любовь
Мы
Нате!
Несколько слов о моей жене
Несколько слов о моей маме
Несколько слов обо мне самом
Ничего не понимают
От усталости
По мостовой ...
Театры
Уличное
Шумики, шумы и шумищи
Стихотворения 1914 г.
А все-таки
Война объявлена
Еще Петербург
Кофта фата
Мама и убитый немцами вечер
Мысли в призыв
Послушайте!
Скрипка и немного нервно
Стихотворения 1915 г.
Вам!
Великолепные нелепости
Внимательное отношение к взяточникам
Военно-морская любовь
Вот так я сделался собакой
Гимн взятке
Гимн здоровью
Гимн критику
Гимн обеду
Гимн судье
Гимн ученому
Кое-что по поводу дирижера
Мое к этому отношение (гимн еще почтее)
Пустяк у Оки
Теплое слово кое-каким порокам (почти гимн)
Чудовищные похороны
Я и Наполеон
Стихотворения 1916 г.
В.Я. Брюсову на память
Дешевая распродажа
Для истории
Издевательства
Ко всему
Лиличка! Вместо письма
Лунная ночь. Пейзаж
Мрак
Надоело
Никчемное самоутешение
Последняя петербургская сказка
России
Себе, любимому, посвящает эти строки автор
Следующий день
Хвои
Эй!
Стихотворения 1917 г.
Братья писатели
Ешь ананасы...
Иитернациональная басня
К ответу!
Наш марш
Нетрудно, ландышами дыша...
Революция. Поэтохроника
Сказка о красной шапочке
Стихотворения 1918 г.
Весна
Левый марш (Матросам)
Ода революции
Поэт рабочий
Приказ по армии искусства
Радоваться рано
Той стороне
Тучкины штучки
Хорошее отношение к лошадям
Стихотворения 1919 г.
Мы идем
Потрясающие факты
С товарищеским приветом, Маяковский
Стихотворения 1920 г.
III Интернационал
Владимир Ильич
Всем Титам и Власам РСФСР
Гейнеобразное
Горе
Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче
Отношение к барышне
«Портсигар в траву ушель на треть...»
Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума
Стихотворения 1921 г.
Два не совсем обычных случая
Неразбериха
О дряни
Последняя страничка гражданской войны
Приказ № 2 армии искусств
Сказка для шахтера-друга про шахтерки, чуни и каменный уголь
Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе
Стихотворения 1922 г.
Баллада о доблестном Эмиле
Бюрократиада
Выждем
Как работает республика демократическая?
Мой май
Моя речь на Генуэзской конференции
Нате! Басня о «Крокодиле» и о подписной плате
После изъятий.
Прозаседавшиеся
Сволочи
Спросили раз меня: «Вы любите ли НЭП?» - «Люблю,- ответил я,- когда он не нелеп»
Стих резкий о рулетке и железке
Стихотворения 1923 г.
...товарищ Чичерин и тралеры отдает и прочее...
1-е мая («Мы!..»)
1-е мая («Поэты...»)
1-е мая («Свети!..»)
17 апреля
Авиадни
Авиачастушки
Баку
Барабанная песня
Вандервельде
Весенний вопрос
Воровский
Газетный день
Германия
Гомперс
Горб
Давиду Штеренбергу
Издевательство летчика
Итог
Керзон
Киноповетрие
Когда мы побеждали голодное лихо, что делал патриарх Тихон?
Коминтерн
Крестьянин,- помни о 17-м апреля!
Марш комсомольца
Молодая гвардия
Москва - Кенигсберг
Муссолини
Мы не верим!
На земле мир. Во человецех благоволение
На цепь!
Наше воскресенье
Не для нас поповские праздники
Нордерней
О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах
О патриархе Тихоне. Почему суд над милостью ихней?
О поэтах
О том, как у Керзона с обедом разрасталась аппетитов зона
Париж. (Разговорчики с Эйфелевой башней)
Пернатые
Пилсудский
Пуанкаре
Рабочий корреспондент
Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского
Разве у вас не чешутся обе лопатки?
Сказка о дезертире, устроившемся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника
Смыкай ряды!
Солидарность
Срочно. Телеграмма мусье Пуанкаре и Мильерану
Стиннес
Строки охальные про вакханалии пасхальные
Схема смеха
Товарищи! разрешите мне поделиться впечатлениями о Париже и о Монё
Тресты
Уже!
Универсальный ответ
Это значит вот что!
Стихотворения 1924 г.
9-е января
Будь готов!
Буржуй, - прощайся с приятными деньками - добьем окончательно твердыми деньгами
Владикавказ - Тифлис
Гулом восстаний, на эхо помноженным
Два Берлина
Дипломатическое
Здравствуйте!
Киев
Комсомольская
На помощь
На учет каждая мелочишка (пара издевательств)
Посмеемся!
Пролетарий, в зародыше задуши войну!
Протестую!
Прочь руки от Китая!
Севастополь - Ялта
Селькор
Тамара и Демон
Твердые деньги - твердая почва для смычки крестьянина и рабочего
Ух, и весело!
Хулиганщина
Юбилейное
Стихотворения 1925 г.
100%
6 монахинь
Notre-Dame
Американские русские
Атлантический океан
Барышня и Вульворт
Блек энд уайт
Богомольное
Бродвей
Бруклинский мост
Верлен и Сезан
Версаль
Вот для чего мужику самолет
Выволакивайте будущее!
Вызов
Город
Даешь мотор!
Два мая
Домой!
Еду
Жорес
Испания
Кемп «Нит гедайге»
Красная зависть
Май
Мексика
Мелкая философия на глубоких местах
Небоскреб в разрезе
Немножко утопии про то, как пойдет метрошка
О.Д.В.Ф.
Порядочный гражданин
Прощание (Кафе)
Прощанье
Рабкор («Ключи счастья» напишет...)
Рабкор (Лбом пробив безграмотья горы...)
Радио-агитатор
Третий фронт
Флаг
Христофор Коломб.
Ялта - Новороссийск
Стихотворения 1926 г.
Английскому рабочему
Беспризорщина
В мировом масштабе
В повестку дня
Взяточники
Две Москвы
Долг Украине
Еврей (Товарищам из ОЗЕТа).
Искусственные люди
Канцелярские привычки
Краснодар.
Лев Толстой и Ваня Дылдин.
Любовь
Марксизм - оружие, огнестрельный метод. Применяй умеючи метод этот!
Мексика - Нью-Йорк
Мелкая философия на глубоких местах
Мечта поэта
Мои прогулки сквозь улицы и переулки
Московский Китай.
«МЮД»
Наш паровоз, стрелой лети
Наше новогодие
Не юбилейте!
О том, как некоторые втирают очки товарищам, имеющим циковские значки
Октябрь 1917-1926
Передовая передового
Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому
Послание пролетарским поэтам
Праздник урожая
Продолжение прогулок из улицы в переулок
Протекция
Разговор на одесском рейде десантных судов: «Советский Дагестан» и «Красная Абхазия»
Разговор с фининспектором о поэзии
Рождественские пожелания и подарки.
Свидетельствую
Сергею Есенину
Сифилис
Стоящим на посту.
Строго воспрещается
Тип
Товарищу Нетте пароходу и человеку
Тропики
Ужасающая фамильярность
Фабрика бюрократов
Хулиган (Ливень докладов...) .
Хулиган (Республика наша в опасности...)
Частушки о метрополитене
Четырехэтажная халтура
Что делать?

Владимир Маяковский

Облако в штанах

    Вашу мысль,
    мечтающую на размягченном мозгу,
    как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
    буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;
    досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий,

    У меня в душе ни одного седого волоса,
    и старческой нежности нет в ней!
    Мир огр_о_мив мощью голоса,
    иду - красивый,
 10 двадцатидвухлетний.

    Нежные!
    Вы любовь на скрипки ложите.
    Любовь на литавры ложит грубый.
    А себя, как я, вывернуть не можете,
    чтобы были одни сплошные губы!

    Приход_и_те учиться -
    из гостиной батистовая,
    чинная чиновница ангельской лиги.

    И которая губы спокойно перелистывает,
 20 как кухарка страницы поваренной книги.

    Хотите -
    буду от мяса бешеный
    - и, как небо, меняя тона -
    хотите -
    буду безукоризненно нежный,
    не мужчина, а - облако в штанах!

    Не верю, что есть цветочная Ницца!
    Мною опять славословятся
    мужчины, залежанные, как больница,
 30 и женщины, истрепанные, как пословица.

                     1

    Вы думаете, это бредит малярия?

    Это было,
    было в Одессе.

    "Приду в четыре", - сказала Мария.

    Восемь.
    Девять.
    Десять.

    Вот и вечер
    в ночную жуть
 40 ушел от окон,
    хмурый,
    декабрый.

    В дряхлую спину хохочут и ржут
    канделябры.

    Меня сейчас узнать не могли бы:
    жилистая громадина
    стонет,
    корчится.
    Что может хотеться этакой глыбе?
 50 А глыбе многое хочется!

    Ведь для себя не важно
    и то, что бронзовый,
    и то, что сердце - холодной железкою.
    Ночью хочется звон свой
    спрятать в мягкое,
    в женское.

    И вот,
    громадный,
    горблюсь в окне,
 60 плавлю лбом стекло окошечное.
    Будет любовь или нет?
    Какая -
    большая или крошечная?
    Откуда большая у тела такого:
    должно быть, маленький,
    смирный любёночек.
    Она шарахается автомобильных гудков.
    Любит звоночки коночек.

    Еще и еще,
 70 уткнувшись дождю
    лицом, в его лицо рябое,
    жду,
    обрызганный громом городского прибоя.

    Полночь, с ножом мечась,
    догн_а_ла,
    зарезала, -
    вон его!

    Упал двенадцатый час,
    как с плахи голова казненного.

 80 В стеклах дождинки серые
    свылись,
    гримасу громадили,
    как будто воют химеры
    Собора Парижской Богоматери.

    Проклятая!
    Что же, и этого не хватит?

    Скоро криком издерется рот.
    Слышу:
    тихо,
 90 как больной с кровати,
    спрыгнул нерв.
    И вот, -
    сначала прошелся
    едва-едва,
    потом забегал,
    взволнованный,
    четкий.
    Теперь и он и новые два
    мечутся отчаянной чечеткой.

100 Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

    Нервы -
    большие,
    маленькие,
    многие! -
    скачут бешеные,
    и уже
    у нервов подкашиваются ноги!

    А ночь по комнате тинится и тинится, -
    из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

110 Двери вдруг заляскали,
    будто у гостиницы
    не попадает зуб н_а_ зуб.

    Вошла ты,
    резкая, как "нате!",
    муча перчатки замш,
    сказала;
     "Знаете -
    я выхожу замуж".

    Что ж, выходите,
120 Ничего.
    Покреплюсь.
    Видите - спокоен как!
    Как пульс
    покойника.

    Помните?
    Вы говорили:
    "Джек Лондон,
    деньги,
    любовь,
130 страсть", -
    а я одно видел:
    вы - Джиоконда,
    которую надо украсть!

    И украли.

    Опять влюбленный выйду в игры,
    огнем озаряя бровей з_а_гиб.
    Что же!
    И в доме, который выгорел,
    иногда живут бездомные бродяги!

140 Др_а_зните?
    "Меньше, чем у нищего копеек,
    у вас изумрудов безумий".
    Помните!
    Погибла Помпея,
    когда раздразнили Везувий!

    Эй!
    Господа!
    Любители
    святотатств,
150 преступлений,
    боен, -
    а самое страшное
    видели -
    лицо мое,
    когда
    я
    абсолютно спокоен?

    И чувствую -
    "я"
160 для меня мал_о_.
    Кто-то из меня вырывается упряма

    Allo!
    Кто говорит?
    Мама?
    Мама!
    Ваш сын прекрасно болен!
    Мама!

    У него пожар сердца.
    Скажите сестрам, Люде и Оле, -
170 ему уже некуда деться.
    Каждое слово,
    даже шутка,
    которые изрыгает обгорающим ртом он,
    выбрасывается, как голая проститутка
    из горящего публичного дома.

    Люди нюхают -
    запахло жареным!
    Нагнали каких-то.
    Блестящие!
180 в касках!
    Нельзя сапожища!
    Скажите пожарным:
    на сердце горящее лезут в ласках.
    Я сам.
    Глаза наслезнённые бочками выкачу.
    Дайте о ребра опереться.
    Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
    Рухнули.
    Не выскочишь из сердца!

190 На лице обгорающем
    из трещины губ
    обугленный поцелуишко броситься вырос.

    Мама!
    Петь не могу.
    У церковки сердца занимается клирос!

    Обгорелые фигурки слов и чисел
    из черепа,
    как дети из горящего здания.
    Так страх
200 схватиться за небо
    высил
    горящие руки "Лузитании".

    Трясущимся людям
    в квартирное тихо
    стоглазое зарево рвется с пристани.
    Крик последний, -
    ты хоть
    о том, что горю, в столетия выстони!

                     2

    Славьте меня!
210 Я великим не чета.
    Я над всем, что сделано,
    ставлю "nihil" {*}.
    {* "Ничто" (лат.).}

    Никогда
    ничего не хочу читать.
    Книги?
    Что книги!

    Я раньше думал -
    книги делаются так:
    пришел поэт,
220 легко разжал уста,
    и сразу запел вдохновенный простак -
    пожалуйста!
    А оказывается -
    прежде чем начнет петься,
    долго ходят, размозолев от брожения,
    и тихо барахтается в тине сердца
    глупая вобла воображения.
    Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
    из любвей и соловьев какое-то варево,
230 улица корчится безъязыкая -
    ей нечем кричать и разговаривать.

    Городов вавилонские башни,
    возгордясь, возносим снова,
    а бог
    города на пашни
    рушит,
    мешая слово.

    Улица м_у_ку молча пёрла.
    Крик торчком стоял из глотки.
240 Топорщились, застрявшие поперек горла,
    пухлые taxi {*} и костлявые пролетки.
    {* такси (франц.).}
    Грудь испешеходили.
    Чахотки площе.

    Город дорогу мраком запер.

    И когда -
    все-таки! -
    выхаркнула давку на площадь,
    спихнув наступившую на горло паперть,
    думалось:
250 в х_о_рах архангелова хорала
    бог, ограбленный, идет карать!

    А улица присела и заорала:
    "Идемте жрать!"

    Гримируют городу Круппы и Круппики
    грозящих бровей морщь,
    а во рту
    умерших слов разлагаются трупики,
    только два живут, жирея -
    "сволочь"
260 и еще какое-то,
    кажется - "борщ".

    Поэты,
    размокшие в плаче и всхлипе,
    бросились от улицы, ероша космы:
    "Как двумя такими выпеть
    и барышню,
    и любовь,
    и цветочек под росами?"

    А за поэтами -
270 уличные тыщи:
    студенты,
    проститутки,
    подрядчики.

    Господа!
    Остановитесь!
    Вы не нищие,
    вы не смеете просить подачки!

    Нам, здоровенным,
    с шагом саженьим,
280 надо не слушать, а рвать их -
    их,
    присосавшихся бесплатным приложением
    к каждой двуспальной кровати

    Их ли смиренно просить:
    "Помоги мне!"
    Молить о гимне,
    об оратории!
    Мы сами творцы в горящем гимне -
    шуме фабрики и лаборатории.

290 Что мне до Фауста,
    феерией ракет
    скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
    Я знаю -
    гвоздь у меня в сапоге
    кошмарней, чем фантазия у Гете!

    Я,
    златоустейший,
    чье каждое слово
    душу новородит,
300 именинит тело,
    говорю вам:
    мельчайшая пылинка живого
    ценнее всего, что я сделаю и сделал!

    Слушайте!
    Проповедует,
    мечась и стеня,
    сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
    Мы
    с лицом, как заспанная простыня,
310 с губами, обвисшими, как люстра,
    мы,
    каторжане города-лепрозория,
    где золото и грязь изъ_я_звили проказу, -
    мы чище венецианского лазорья,
    морями и солнцами омытого сразу!

    Плевать, что нет
    у Гомеров и Овидиев
    людей, как мы,
    от копоти в оспе.
320 Я знаю -
    солнце померкло б, увидев
    наших душ золотые россыпи!

    Жилы и мускулы - молитв верней.
    Нам ли вымаливать милостей времени!
    Мы -
    каждый -
    держим в своей пятерне
    миров приводные ремни!

    Это взвело на Голгофы аудиторий
330 Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
    и не было ни одного,
    который
    не кричал бы:
    "Распни,
    распни его!"
    Но мне -
    люди,
    и те, что обидели -
    вы мне всего дороже и ближе.

340 Видели,
    как собака бьющую руку лижет?!

    Я,
    обсмеянный у сегодняшнего племени,
    как длинный
    скабрезный анекдот,
    вижу идущего через горы времени,
    которого не видит никто.

    Где глаз людей обрывается куцый,
    главой голодных орд,
350 в терновом венце революций
    грядет шестнадцатый год.

    А я у вас - его предтеча;
    я - где боль, везде;
    на каждой капле слёзовой течи
    р_а_спял себя на кресте.
    Уже ничего простить нельзя.
    Я выжег души, где нежность растили.
    Это труднее, чем взять
    тысячу тысяч Бастилии!

360 И когда,
    приход его
    мятежом оглашая,
    выйдете к спасителю -
    вам я
    душу вытащу,
    растопчу,
    чтоб большая! -
    и окровавленную дам, как знамя.

                     3

    Ах, зачем это,
370 откуда это
    в светлое весело
    грязных кулачищ замах!

    Пришла
    и голову отчаянием занавесила
    мысль о сумасшедших домах.

    И -
    как в гибель дредноута
    от душащих спазм
    бросаются в разинутый люк -
380 сквозь свой

    до крика разодранный глаз
    лез, обезумев, Бурлюк.
    Почти окровавив исслезенные веки,
    вылез,
    встал,
    пошел
    и с нежностью, неожиданной в жирном
                                  человеке,
    взял и сказал:
    "Хорошо!"

390 Хорошо, когда в желтую кофту
    душа от осмотров укутана!
    Хорошо,
    когда брошенный в зубы эшафоту,
    крикнуть:
    "Пейте какао Ван-Гутена!"

    И эту секунду,
    бенгальскую
    громкую,
    я ни на что б не выменял,
400 я ни на...
    А из сигарного дыма
    ликерного рюмкой
    вытягивалось пропитое лицо Северянина.

    Как вы смеете называться поэтом
    и, серенький, чирикать, как перепел!
    Сегодня
    надо
    кастетом
    кроиться миру в черепе!

410 Вы,
    обеспокоенные мыслью одной -
    "изящно пляшу ли", -
    смотрите, как развлекаюсь
    я -
    площадной
    сутенер и карточный шулер!

    От вас,
    которые влюбленностью мокли,
    от которых
420 в столетия слеза лилась,
    уйду я,
    солнце моноклем
    вставлю в широко растопыренный глаз.

    Невероятно себя нарядив,
    пойду по земле,
    чтоб нравился и жегся,
    а впереди
    на цепочке Наполеона поведу, как мопса.

    Вся земля поляжет женщиной,
430 заерзает мясами, хотя отдаться;
    вещи оживут -
    губы вещины
    засюсюкают:
    "цаца, цаца, цаца!"

    Вдруг
    и тучи
    и облачное прочее
    подняло на небе невероятную качку,
    как будто расходятся белые рабочие,
440 небу объявив озлобленную стачку.

    Гром из-за тучи, зверея, вылез,
    громадные ноздри задорно высморкал,
    и небье лицо секунду кривилось
    суровой гримасой железного Бисмарка.

    И кто-то,
    запутавшись в облачных путах,
    вытянул руки к кафе -
    и будто по-женски,
    и нежный как будто,
450 и будто бы пушки лафет.

    Вы думаете -
    это солнце нежненько
    треплет по щечке кафе?
    Это опять расстрелять мятежников
    грядет генерал Галифе!

    Выньте, гулящие, руки из брюк -
    берите камень, нож или бомбу,
    а если у которого нету рук -
    пришел чтоб и бился лбом бы!

460 Идите, голодненькие,
    потненькие,
    покорненькие,
    закисшие в блохастом гр_я_зненьке!

    Идите!
    Понедельники и вторники
    окрасим кровью в праздники!
    Пускай земле под ножами припомнится,
    кого хотела опошлить!

    Земле,
470 обжиревшей, как любовница,
    которую вылюбил Ротшильд!

    Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
    как у каждого порядочного праздника -
    выше вздымайте, фонарные столбы,
    окровавленные туши лабазников.

    Изругивался,
    вымаливался,
    резал,
    лез за кем-то
480 вгрызаться в бока.

    На небе, красный, как марсельеза,
    вздрагивал, околевая, закат.

    Уже сумасшествие.

    Ничего не будет.

    Ночь придет,
    перекусит
    и съест.

    Видите -
    небо опять иудит
490 пригоршнью обрызганных предательством
                                      звезд?
    Пришла.
    Пирует Мамаем,
    задом на город насев.
    Эту ночь глазами не проломаем,
    черную, как Азеф!

    Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,

    вином обливаю душу и скатерть
    и вижу:
    в углу - глаза круглы, -
500 глазами в сердце въелась богоматерь.

    Чего одаривать по шаблону намалеванному
    сиянием трактирную ораву!
    Видишь - опять
    голгофнику оплеванному
    предпочитают Варавву?

    Может быть, нарочно я
    в человечьем месиве
    лицом никого не новей.
    Я,
510 может быть,
    самый красивый
    из всех твоих сыновей.

    Дай им,
    заплесневшим в радости,
    скорой смерти времени,
    чтоб стали дети, должные подрасти,
    мальчики - отцы,
    девочки - забеременели.

    И новым рожденным дай обрасти
520 пытливой сединой волхвов,
    и придут они -
    и будут детей крестить
    именами моих стихов.

    Я, воспевающий машину и Англию,
    может быть, просто,
    в самом обыкновенном евангелии
    тринадцатый апостол.

    И когда мой голос,
    похабно ухает -
530 от часа к часу,
    целые сутки,
    может быть, Иисус Христос нюхает
    моей души незабудки.

                     4

    Мария! Мария! Мария!
    Пусти, Мария!
    Я не могу на улицах!
    Не хочешь?
    Ждешь,
    как щеки провалятся ямкою,
540 попробованный всеми,
    пресный,
    я приду
    и беззубо прошамкаю,
    что сегодня я
    "удивительно честный".

    Мария,
    видишь -
    я уже начал сутулиться.

    В улицах
550 люди жир продырявят в четыреэтажных зобах,
    высунут глазки,
    потертые в сорокгодовой таске, -
    перехихикиваться,
    что у меня в зубах
    - опять! -
    черствая булка вчерашней ласки.

    Дождь обрыдал тротуары,
    лужами сжатый жулик,
    мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп
560 а на седых ресницах -
    да! -
    на ресницах морозных сосулек
    слезы из глаз -
    Да! -
    из опущенных глаз водосточных труб.

    Всех пешеходов морда дождя обсосала,
    а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет:
    лопались люди,
    проевшись насквозь,
570 и сочилось сквозь трещины сало,
    мутной рекой с экипажей стекала
    вместе с иссосанной булкой
    жевотина старых котлет.

    Мария!
    Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
    Птица
    побирается песней,
    поет,
    голодна и звонка,
580 а я человек, Мария,
    простой,
    выхарканный чахоточной ночью в грязную руку
                                          Пресни.
    Мария, хочешь такого?
    Пусти, Мария!
    Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

    Мария!

    Звереют улиц выгоны.
    На шее ссадиной пальцы давки.

    Открой!

590 Больно!

    Видишь - натыканы
    в глаза из дамских шляп булавки!


    Пустила.

    Детка!
    Не бойся,
    что у меня на шее воловьей
    потноживотые женщины мокрой горою сидят, -
    это сквозь жизнь я тащу
    миллионы огромных чистых любовей
600 и миллион миллионов маленьких грязных любят.
    Не бойся,
    что снова,
    в измены ненастье,
    прильну я к тысячам хорошеньких лиц, -
    "любящие Маяковского!" -
    да ведь это ж династия
    на сердце сумасшедшего восшедших цариц.

    Мария, ближе!

    В раздетом бесстыдстве,
610 в боящейся дрожи ли,
    но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
    я с сердцем ни разу до мая не дожили,
    а в прожитой жизни
    лишь сотый апрель есть.

    Мария!
    Поэт сонеты поет Тиане,
    а я -
    весь из мяса,
    человек весь -
620 тело твое просто прошу,
    как просят христиане -
    "хлеб наш насущный
    даждь нам днесь".

    Мария - дай!

    Мария!
    Имя твое я боюсь забыть,
    как поэт боится забыть
    какое-то
    в муках ночей рожденное слово,
630 величием равное богу.

    Тело твое
    я буду беречь и любить,
    как солдат,
    обрубленный войною,
    ненужный,
    ничей,
    бережет свою единственную ногу.

    Мария -
    не хочешь?
640 Не хочешь!

    Ха!

    Значит - опять
    темно и понуро
    сердце возьму,
    слезами окапав,
    нести,
    как собака,
    которая в конуру
    несет
650 перееханную поездом лапу.

    Кровью сердца дорогу радую,
    липнет цветами у пыли кителя.
    Тысячу раз опляшет Иродиадой
    солнце землю -
    голову Крестителя.

    И когда мое количество лет
    выпляшет до конца -
    миллионом кровинок устелется след
    к дому моего отца.

660 Вылезу
    грязный (от ночевок в канавах),
    стану бок о б_о_к,
    наклонюсь
    и скажу ему на ухо:

    - Послушайте, господин бог!
    Как вам не скушно
    в облачный кисель
    ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
    Давайте - знаете -
670 устроимте карусель
    на дереве изучения добра и зла!

    Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
    и вина такие расставим по столу,
    чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
    хмурому Петру Апостолу.
    А в рае опять поселим Евочек:
    прикажи, -
    сегодня ночью ж
    со всех бульваров красивейших девочек
680 я натащу тебе.

    Хочешь?

    Не хочешь?

    Мотаешь головою, кудластый?
    Супишь седую бровь?
    Ты думаешь -
    этот,
    за тобою, крыластый,
    знает, что такое любовь?

    Я тоже ангел, я был им -
690 сахарным барашком выглядывал в глаз,
    но больше не хочу дарить кобылам
    из севрской м_у_ки изваянных ваз.
    Всемогущий, ты выдумал пару рук,
    сделал,
    что у каждого есть голова, -
    отчего ты не выдумал,
    чтоб было без мук
    целовать, целовать, целовать?!

    Я думал - ты всесильный божище,
700 а ты недоучка, крохотный божик.
    Видишь, я нагибаюсь,
    из-за голенища
    достаю сапожный ножик.

    Крыластые прохвосты!
    Жмитесь в раю!
    Ерошьте перышки в испуганной тряске!
    Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
    отсюда до Аляски!

    Пустите!

710 Меня не остановите.
    Вру я,
    в праве ли,
    но я не могу быть спокойней.
    Смотрите -
    звезды опять обезглавили
    и небо окровавили бойней!

    Эй, вы!
    Небо!
    Снимите шляпу!
720 Я иду!

    Глухо.

    Вселенная спит,
    положив на лапу
    с клещами звезд огромное ухо.

    [1914-1915]

Самые популярные произведения:

Лиличка! Вместо письма
Нате!
«Марьинорощинское»
Запасливый кооператор




Читайте, завидуйте, я - гражданин Советского Союза. 00:00